Помилостивей к слабостям пера
19.09.2020 23:37
Анна Сокольская
MebZRug90Ms.jpg

 

Петербургский литературовед Софья Синицкая буквально ворвалась в большую литературу. В 2019 году она стала лауреатом премии Гоголя, а сейчас ее цикл из трех повестей «Сияние «жеможаха» вошел в короткие списки сразу трех премий «Ясная поляна», «Большая книга» и «Нацбест».  


-  Софья, когда Вас просят рассказать о себе, с чего Вы начинаете? 

Наверное, с моих детей. Только с их появлением моя жизнь обрела смысл,  все остальное – пыль. 

 

- Можете ли Вы рассказать о вашем отношении к вере и церкви или это очень личные вопросы? 

 

Я не буду говорить о моих взаимоотношениях с высшими силами, а расскажу о том, как «верят»  мои герои. В моих повестях герои то и дело выясняют свои отношения с богом. Чекист 

Калибанов – выходец из поповской семьи, он верит в бога и ненавидит его. Он считает, что бог  его обманул, ну и ведет себя соответственно, не очень-то уважительно. Непростые отношения  с богом у еврея Яши Горшковича. Этот персонаж перекочевал в мою повесть из прекрасного 

 рассказа израильского писателя Якова Шехтера, которому я очень благодарна. В моей повести 

немцы убили Яшину семью, он сам случайно спасся и попал к партизанам. Назло богу Яша 

неправильно носит тфилин – это такой еврейский прибамбас для молитвы. Фанечка Ливензон 

хочет ему поправить тфилин, поднять с носа на лоб, а он говорит – иди, девочка, не мешай 

мне молиться, у меня с ним свои счёты. Это, конечно, смешно и бесконечно грустно. 

В повести «Гриша Недоквасов» отшельник-старообрядец, соблюдая свой моральный кодекс, 

ради приличия, молится в дырку в стене, либо на улице. В том же лесу секта дырников 

молится именно что дыре, космической пустоте: «Изба моя, дыра моя, помилуй мя!» (в свое 

время этим дырникам поражались Андрей Белый и Владимир Соловьев). 

Большинство моих героев – это советские люди, атеисты. Завершив свой земной путь, они 

попадают в свой специальный рай, тут уж я позволяю себе фантазировать. Лично я хотела бы 

оказаться в таком. 

«Сияние «жеможаха» - это придумка Салтыкова-Щедрина, хотя, может, и до него так шутили. 

Тёмная помещица не врубалась в слова молитвы и вместо «яко же можаху» слышала 

«жеможаха». Это была молитва на Преображение, помещица думала, что «жеможаха» это 

чудесный Фаворский свет. 

 

«…я помню, в Преображеньев день (наш престольный праздник), по поводу тропаря: Показавый учеником Твоим славу Твою, яко же можаху, – спорили о том, что такое «жеможаха»? сияние, что ли, особенное?» (М. Е. Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина). 

Я эту «жеможаху» использую как абсурдное слово, символ бреда и 

человеческой дикости (кстати, это было ругательство Кирова: жеможаха – глупость). И в то же 

время для меня это символ преображения. Мои герои так или иначе меняются, преображаются в ходе истории, мерзавцы, уроды вдруг проявляют красоту и благородство: 

лагерный начальник Калибанов – садист и палач – на линии фронта становится героем, он 

готов снова и снова умирать за Родину и у него есть такая возможность. Чекист Акулька Дура – 

убийца, мурло – преображен любовью к женщине. 

 

Получилось так, что я сначала начала читать «Сияние «жеможаха», а уже потом ранние Ваши книги. И как-то меня нисколько не удивило, что начинали Вы с восемнадцатого века, театра… Мне кажется, или в Вашем тексте действительно есть барочная избыточность, сформированная и интересом к восемнадцатому веку, и самим родным городом? Кроме этого из Ваших книг создается впечатление, что Вам очень близка эстетика театра. Причем, народного. Это так? 

Мне действительно очень близок театр. Я долгое время занималась изучением русского и западноевропейского народного театра, мне было интересно, как он влиял на литературу, на Пушкина, на Гоголя. Не так давно я начала писать сама и вдруг оказалось, что моих героев можно 

запросто соотнести с персонажами комедии дель арте или петрушечного представления, и 

что самое удивительное, я их такими сделала бессознательно. Мне на это указала историк 

Ольга Чумичева: вот у вас Арлекины на линии фронта, вот блокадный Панталоне, вот 

Коломбина. Я была просто поражена. Чекист Калибанов перед лицом смерти начинает 

паясничать, фрицы Виллих и Хаузен похожи на традиционных шутов, которые парой 

развлекают почтеннейшую публику. В народном театре смех и трагедия идут рука об руку, 

комическое усиливает трагический эффект. У меня ирония стоит на грани рыдания, если 

можно так выразиться. 

 

Помилостивей к слабостям пера — 

Их сгладить постарается игра 

 

Что касается барочной избыточности, наверно она действительно характеризует мой 

литературный стиль. Для меня искусство, литература и сама жизнь - это рог изобилия, хочется 

все схватить, объять, «попробовать на вкус». Разные люди, разные жизненные ситуации, 

разные чувства, любовь, ненависть, красота, уродство, все это важно, всему хочется найти 

место в повествовании, иначе картина мира будет неполной. 

Родной Петербург – да, тут есть все: классицизм, барокко, модерн, замки, черти, химеры, 

грифоны, ангелы, это самый вкусный пирог на свете. 

 

- В Ваших произведениях у героев всегда есть дальние родственники, сводные братья и сестры, приемные матери, бывшие жены. В чем-то, похожем на Ваш, мире живут герои Петрушевской? Это – художественный прием или подсознательная тоска по большой семье с бабушками-тетушками и так далее, которая перестала существовать в ХХ веке? 

Действительно, моих героев связывают тесные отношения с их родными. Я бы не сказала, 

что в наше время перестала существовать «большая семья», моя семья просто огромна, 

особенно если учесть, что многих старых друзей я давно считаю моими родственниками. 

Нашему прадедушке 91 год, он до сих пор преподает в университете, замечательный 

собеседник. Мои родители меня любят и поддерживают. Я знаю много больших хороших 

семей. 

- Почему сейчас люди более болезненно воспринимают тему репрессий, чем 20 лет назад. Ведь если рассуждать логически, мы уже должны стать спокойнее. 

На теме репрессий все чаще спекулируют, привлекают ее для решения своих насущных 

проблем. Если кому кто не нравится – тут же кричат: ага, это же внуки палачей. Хотя сами с 

усами, еще не известно, как бы себя вели в эпоху террора. В репрессиях так или иначе 

виноваты все. Есть коллективная вина, которая может (и должна) охватывать все поколения, 

потому что человек не меняется. Даже сейчас, в 21 веке люди могут чувствовать свою вину за 

расстрел поэта, священника, учёного, крестьянской или дворянской семьи и это нормально, 

это правильно, хоть нас там и не было. 

В социальных сетях без конца вопят про палачей доносчиков и вертухаев. В воспоминаниях 

репрессированных нарисован портрет классического «доносчика». Так это мы с вами, ребята. 

 

- Ваша книга посвящена памяти Нины Ивановны Гаген-Торн. Я столкнулась с ее судьбой, когда работала в проекте «Репрессированная наука». Так вот в ее судьбе тоже был доносчик очень приличная женщина – посетитель филармонии. Не упырь какой-нибудь, не опустившийся человек… 

- В исследовательских работах о ГУЛАГе показано, что жизнь лагерной охраны немногим 

отличалась от существования зеков - сколько изломанных судеб и самоубийств (в частности, 

об этом пишет Энн Эпплбаум в своей, получившей Пулитцеровскую премию, книге «Гулаг»). 

 В повести «Гриша Недоквасов» я рассказала о судьбе невинно осужденного молодого артиста. В «Системе полковника Смолова и майора Перова» такой же добрый, хороший парень против воли оказывается в лагерной охране. И непонятно еще, кому хуже. 

 

- Как Вы относитесь к критике?   

 -  Я к критике отношусь, как любой человек: радуюсь, когда хвалят, расстраиваюсь, когда 

ругают. Среди моих знакомых есть привередливые критики, я всегда прислушиваюсь к 

другому мнению, что-то меняю, если сочту нужным, учитываю на будущее и всегда чувствую 

благодарность за внимание к книге. Мне не нравится, когда недоброжелательно настроенный 

критик манипулирует текстом. Приведу пример. Мой герой (любимый герой, которым я 

страшно горжусь) чекист Калибанов во время смертного боя богохульствует. Не просто так, 

отвлеченно. Он хочет именно оскорбить бога, за то, что тот допустил весь этот бардак и 

фашистская сволочь сейчас всех убьёт. В одном из главных и самых страшных фильмов про 

войну, «Старое ружьё» называется, доктор заходит в церковь и разбивает статую Христа. У 

него, как и у еврея Яши, как и у Калибанова, свои личные счеты с богом. И это не наше собачье 

дело. Это их внутренние разборки, которые нас не касаются и никак не должны затрагивать 

наши тонкие чувства верующих. Мы тут вообще не при чем, я так думаю. Два представителя 

«альтернативной критики» вырвали из текста богохульство моего героя и представили 

почтеннейшей публике как мое, типа я так с богом разговариваю. Естественно, подписчики в 

ужОсе, кто-то даже захотел меня расстрелять без суда. Уважаемый писатель, член большого 

жюри «Нацбеста» (литературная премия «Национальный бестселлер» А.С.), на пару с критиком из «Альтерлита» (сайт и издательство «Современная альтернативная литература» А.С.)  цитируют моего чеканутого, повернутого на ведьмах и мифологии зондерфюрера Виллиха – тот залез на танк и стал вопить, что храброе немецкое войско вступило в проклятые земли с оборотнями (это 

Новгородская), скоро случится конец света и все пожрет священный огонь. И опять же 

приписывают эти безумные речи мне, мол, русофобка Синицкая так вопит. 

 

- Ну что тут скажешь. Когда зрители путают актера и его персонажа или лирического героя, это даже бывает трогательно, но для профессионального критика это, конечно, мягко скажем странно…    

Такая критика непродуктивна. Я написала текст о войне, о лагерях, об иудеях, о старообрядцах, о политических деятелях. Пришлось перелопатить много справочных материалов, чтобы чего не ляпнуть. Вот если бы эти критики обратили внимание на фактический материал… Но про него ни слова. 

А вообще, я сама себе строгий критик. Я не всем довольна, мне не все удалось. Но в целом 

считаю, что «Сияние «жеможаха»» - офигенная вещь.

 http://russcult.ru/article.php?id=2552

 

Добавить комментарий
Вход свободный для новых впечатлений и знакомств