Сердце знает, мечтает и ждет

- Олег Евгеньевич, когда мы говорили о Вашей премьере – «Русское танго», то сразу вспомнили слова «бродяги и артисты». И вот вновь появился повод поговорить об авторе этого определения – Александре Вертинском.

Год назад, к столетию приезда Вертинского в Париж Вы показывали там спектакль ТРОП «Вертинский +. Литературное кабаре», в июне у Вас было четыре подряд концерта с программой «Вертинский» в Израиле, и залы все четыре раза были переполнены. Кто приходит на эти концерты за рубежом?

- Это хороший вопрос. Конечно, большая часть зрителей – люди, понимающие по-русски. Но это не значит, что они всё видят и воспринимают так же, как россияне. Например, в Израиле у каждого своя личная история возвращения на землю предков, и история возвращения Александра Николаевича там тоже воспринимается очень лично.

В Париже сам повод для спектакля звучал как повод для национальной гордости – к столетию приезда Вертинского в Париж. Не всякий артист удостоится такого…

- Часто пишут, что Вертинский пел только по-русски, но есть воспоминания, в который рассказывается и о его выступлениях на французском языке…              

   - Да, есть воспоминания о том, что он пел по-французски «Матросов», «В нашей комнате», «Классические розы». Даже афиша сохранилась.

Но мне кажется, что это не самое важное. Как бы не была литературна наша или французская культура, артист должен уметь быть понятным без перевода. И Александру Николаевичу это удавалось.

И что еще мне представляется очень важным в творчестве Вертинского, так это расширение круга тем, на которые высказывается артист. Это вообще примета той эпохи, но у Вертинского это прозвучало особенно ярко.

- Надо сказать, что на наших глазах отношение к творчеству Вертинского резко изменилось. Еще не так давно можно было услышать, что его творчество - устаревшее или даже «кабацкое», а теперь его оценивают как «актуальное» и «важное». Он был «вышедшим из моды», а стал классиком…

- На самом деле сейчас сложилась весьма своеобразная ситуация. 

Кое-кто до сих пор не стесняется говорить о нем, как о «кабацком» певце. Но, к счастью, уровень этих высказываний дает возможность не принимать их всерьез, а вот серьезные авторы, как, например, Соломон Волков или Роман Тименчик, анализируют творчество Александра Николаевича на уровне жанра и явления. 

 Очевидно, что на самом деле Вертинский любим, Вертинский востребован и Вертинский необходим.

Но при этом удивительные вещи происходят с его биографией

Известна история о том, как в гостях у Пастернака они с Ахматовой не нашли общего языка…

- Мягко скажем… 

-   Но главный источник этих воспоминаний - книга Марии Белкиной, вышедшая в 1988 году! То есть это воспоминания о том, что было больше сорока лет назад с оговоркой «Не знаю, быть может, Олечка (имеется в виду Берггольц. О.П.) или кто другой записали и более точно...»

А вот о том, как он публично поддержал Зощенко, когда все от него отвернулись, вспоминают не так часто.

Это вообще мне кажется каким-то дискурсивным изъяном нашей биографики.

- К тому же Анна Андреевна говорила: «Вертинский – это эпоха» и это зафиксировано.

Но давайте вернемся к Соломону Волкову, который пишет:

«Мне кажется, что пришло время несколько расширить установившийся канон столпов русской поэзии ХХ века. Вот мои скромные предложения:

ГЕНИАЛЬНАЯ ПЯТЁРКА: Блок, Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Ахматова.

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ СЕМЁРКА: Маяковский, Хлебников, Есенин, Гумилёв, Заболоцкий, Слуцкий, Бродский.

ЭМИГРАНТСКИЕ СТОЛПЫ: Ходасевич, Георгий Иванов, Набоков. 

БАРДЫ: Вертинский, Окуджава, Высоцкий, Галич»,

- ставя тем самым Александра Николаевича в один ряд с Блоком, перед которым он приклонялся, Георгием Ивановым, на чьи стихи он написал одну из самых известных своих песен, Гумилевым, который был одним из его любимых поэтов, и Мандельштамом, над стихотворением которого «Я вернулся в мой город…» он, по словам Галича, плакал. 

- Но Вертинский тогда еще и возглавляет когорту бардов. Как Вы полагаете, насколько он повлиял на Окуджаву, еще одного героя Ваших монографических программ?

- Довольно заметно. Мне кажется, что меньше, чем на Галича, с которым Александр Николаевич был знаком лично, но все-таки сильно.   

Иногда в их поэзии можно увидеть прямые переклички, о чем достаточно подробно написали многие исследователи.

Я бы обратил внимание на другое. Оба этих поэта были еще и хорошими прозаиками, и людьми, мечтавшими играть в театре. А насчет бардов: в 1999 году Лев Аннинский в свой книге «Барды» посвятил Вертинскому целую главу под названием «Предтеча».

 - «Вертинский» был одним из первых монографических концертов, а за последнее время их число заметно увеличилось. Стала монографическим концертом программа «Любовь и разлука», прошла премьера «Русского танго», появилась программа «Вертинский-оркестр». А с чем это связано?

- С целым рядом причин. Во-первых, мне кажется, этого требует материал, который заслуживает уважения, внимания и я бы сказал пристальной лабораторной работы.

Во-вторых, к этому подталкивает режиссерская профессия. Хочется и работы с формой, и ее укрупнения. 

- Мы говорили о Вертинском за границей? А когда москвичи вновь увидят Вашу с Олегом Вайнштейном концертную программу?

15 июля мы даем её в театре Ермоловой. Так что Александр Николаевич снова в театре. Кстати, если бы он сам лично выступал там, ему было бы достаточно просто выйти из дома и перейти через дорогу.

И вообще я уверен, что во время концертов Александр Николаевич всегда с нами.